Каждый из нас - это частный случай музыки и помех
так что слушай, садись и слушай божий ритмичный смех
ты лишь герц его, сот, ячейка, то, на что звук разбит
он - таинственный голос чей-то, мерный упрямый бит
он внутри у тебя стучится, тут, под воротничком
тут, под горлом, из-под ключицы, если лежать ничком
стоит капельку подучиться - станешь проводником
будешь кабель его, антенна, сеть, радиоволна
чтоб земля была нощно, денно смехом его полна

как тебя пронижет и прополощет, чтоб забыл себя ощущать,
чтоб стал гладким, словно каштан, наощупь, чтобы некуда упрощать
чтобы пуст был, словно ночная площадь, некого винить и порабощать
был как старый балкон - усыпан пеплом, листьями и лузгой
шёл каким-то шипеньем сиплым, был пустынный песок, изгой
а проснёшься любимым сыном, чистый, целый, нагой, другой
весь в холодном сиянье синем, распускающемся дугой
сядешь в поезд, поедешь в сити, кошелёк на дне рюкзака
обнаружишь, что ты носитель незнакомого языка
поздороваешься - в гортани, словно ржавчина, хрипотца
эта ямка у кромки рта мне скажет больше всех черт лица
здравствуй, брат мой по общей тайне, да, я вижу в тебе отца

здравствуй, брат мой, кто независим от гордыни - тот белый маг
мы не буквы господних писем, мы держатели для бумаг
мы не оптика, а оправа, мы сургуч под его печать
старость - думать, что выбил право наставлять или поучать
мы динамики, а не звуки, пусть тебя не пугает смерть
если выучиться разлуке, то нетрудно её суметь
будь умерен в питье и пище, не стремись осчастливить всех
мы трансляторы: чем мы чище, тем слышнее господень смех

мы оттенок его, подробность, блик на красном и золотом
будем чистыми - он по гроб нас не оставит. да и потом
нет забавней его народца, что зовёт его по часам
избирает в своем болотце, ждет инструкции к чудесам
ходит в мекку, святит колодцы, ставит певчих по голосам

слушай, слушай, как он смеется.
над собою смеется сам

Так все проходит: школа, подруги, дом,
два ухажера, мамин терьер, работа.
Так же будильник в восемь утра. С трудом,
но просыпаясь, думаешь про субботу.
Кажется, небо меньше всего заботят
судьбы людей, поставленных на рандом.

Так все проходит: мимо, впустую. Ты
смотришь на небо — небо молчит и плавит
город нещадно; скрыться от духоты
в этом родном Содоме никто не вправе.
Небо над нами, кажется, позабавят
судьбы людей в безумии суеты.

Так все пройдет: окислится, словно медь,
и растворится, будто бы не бывало…
Смотришь на небо, просишь его «ответь»,
смотришь всю жизнь (а небу, похоже, мало),
но по ночам,
сжимаясь под одеялом,
плачешь о том,
что лучше бы
не
смотреть.

Я не буду Вас компрометировать дешевыми объедками цветочными,
А из уличных тротуаров сошью Вам платье,
Перетяну Вашу талью мостами прочными,
А эгретом будет труба на железном накате.
Электричеством вытку Вашу походку и улыбки,
Вверну в Ваши слова лампы в сто двадцать свеч,
А в глазах пусть заплещутся золотые рыбки,
И рекламы скользнут с провалившихся плеч.

А город в зимнем белом трико захохочет
И бросит вам в спину куски ресторанных меню,
И во рту моем закопошатся ломти непрожеванной ночи,
И я каракатицей по вашим губам просеменю.
А вы, нанизывая витрины на пальцы,
Обнаглевших трамваев двухэтажные звонки
Перецелуете, глядя, как валятся, валятся, валятся
Искренние минуты в наксероформленные зрачки.

И когда я, обезумевший, начну прижиматься
К горящим грудям бульварных особняков,
Когда мертвое время с косым глазом китайца
Прожонглирует ножами башенных часов, -
Вы ничего не поймете, коллекционеры жира,
Статисты страсти, в шкатулке корельских душ
Хранящие прогнившую истину хромоногого мира,
А бравурный, бульварный, душный туш!

Так спрячьте ж запеленутые сердца в гардеробы,
Пронафталиньте Ваше хихиканье и увядший стон,
А я Вам брошу с крыш небоскреба
Ваши зашнурованные привычки,
как пару дохлых ворон.

Город ждет… Неприкаянный хищник, арктический волк,
Выживающий страхом… В прицеле погашенных окон
Отражаются лишь «габариты». И праздничный смог
Оплетает его в свой кристальный неоновый кокон.

Мы не лучше. Мы сами размыли границы миров.
Мы привыкли к коктейлям, огням и постелям из шелка…
И детеныши наши не ведают запах лесов…
Но следят за добычей глазами полярного волка.

Город ждет, как бродяга рассвет, и гудит в проводах,
Чтобы утром заштопать, замыть, зализать свои раны…
Мы останемся здесь. Потому что в других городах
Есть такое же счастье и точно такие же драмы.

Слишком хочется город осыпать своим серебром…
Разметаться по улицам, как по натянутым струнам…
И на крышах домов понимать с сожаленьем о том,
Что его, как и нас, покрывают и шрамы, и руны…

Город ждет. Через несколько лет нас забудут мосты…
Мы идем в «н и к у д а». Так под воду ушли континенты…
Это рушится слово «любовь» на изломе зимы,
Превращая тебя и меня в городские легенды…

Бенджамен Бенджамен посмотри-ка птицы в огне
Природа прервала ненадолго свой марш-бросок
Это время зеленых глаз Слышишь женщины визжат в стороне
Окуная волосы в пересыпанный днями песок
Голубицы ты слышишь воркуют своим ухажерам
И без конца повторяют что верность это
То же что нежный взгляд пока его не испортят раздоры
Которые зреют на спелых ветвях лета
Бенджамен Бенджамен никогда это слишком сильное слово
Всегда это треск сверчка скрытого высокой травой
Надень-ка шляпу И хватит строчить без остановок
Писать значить брать самого себя под конвой
Видишь светит луна
Живи как она
Видишь цветет пион
Живи как он.

*

Шесть шагов — по числу континентов —
в предутреннем мраке,
Осторожных и плавных, как будто и впрямь по воде.
Пара туфель в шкафу, точно уши тревожной собаки,
Затаились и ждут: не крадется ли день?

Говорят, попадаются люди, которым по нраву
Башмачки, каблучки, нескончаемый топот и смех,
Те, что могут хоть целую ночь веселиться на славу
Под чужим полусонным окном. Но она не из тех.

Ей бы сесть в самолет, неустанно мотором урчащий,
Сбросить туфли под кресло — а дальше сиди
и дремли…
Или вовсе родиться лемуром в тропической чаще
И всю жизнь провести на ветвях, не касаясь земли.

Мимо шкафа, на цыпочках, как ученица балетного
класса.
Эти двое в шкафу начеку. Впрочем, ей и самой
не впервой,
Затаясь в темноте, ожидать наступления часа,
Чтобы броситься в день с головой.

(Перевод Е. Тиновицкой)

*

*
Раньше ли, позже ли, но завершается путь.
Вот и доехали. Вот и конечная. Мост.
В фуникулёре оставшись, назад повернуть

Или на улицу выскочить? Выбор непрост:
Можно ль вернуться от самого края земли
К лямке домашней, чтоб больше не встать
в полный рост?

Нищие тихо к привычным местам побрели,
И продавщица зевает. На площади двое
Словно застыли в скульптурном объятье вдали.

Ну и, конечно, должно появиться такое,
Что нам зачтётся, — мотивы, характер, сюжет,
Темы, что носятся где-то в воздушном покое

Сумерек с их обещаньем уйти от сует.
Мы же — садимся в сверкающий автомобиль,
Нас не поймает лучей перекрещенных свет.

Всё отдыхает. Храпит. Даже водная пыль,
Нас окружающая, дышит ровно. В домах
Заперты двери. А там, в тихо дремлющем иль

Оцепеневшем предместье, в затихших дворах,
Два человека, петляя, несутся сквозь ночь.
Ряд чёрных окон бесстрастно взирает во мрак.

Что называлось «сегодня» — то прошлое, прочь
Отошло. Только ночь и нова, и странна.
Краска со стен осыпается, и не помочь,

Ночь жаждет утра. Уходит, уходит она,
Словно киношников группа. Гудки, птичий звон,
Ролик оборван, и плёнка уже не нужна.

(Перевод М. Липкина )
*

*
Я сижу высоко и вижу, как море съедает день,
Как просоленный морем белый тяжелый кит
Прячет солнце мое в пустом своем животе,
Лишь круги на воде, и золотом в пустоте
Мое солнце, захлебываясь, кипит.

Кит уходит на дно, на темное рыбье дно.
Я сижу высоко и вижу, как он лежит.
Если б не было осени, было бы все одно -
Кем еще один день был искомкан и кем прожит.
Я сижу высоко, мне холодно и темно,
И так хочется плащ у кого-нибудь одолжить.

Я сижу высоко, в груди задрожит заря,
Фонари засверкают, закружатся, зарябят –
Белый кит растает, останутся ребра в ряд.
Если б не было осени, не было б и тебя.
Завтра будет октябрь стотысячный раз подряд.

Как корабль, меня море держит за якоря.

*

*

День нынче не для прелюбодеянья,
Повисли тучи в воздухе сыром,
На улице тоскливо и не летне,
Дождь льет как из ведра, и гулкий гром
Гуляет по предместьям, точно сплетни.
Поверь, что не горит огонь желанья
В любовнике, который весь промок
И, кашлем заходясь, свой плащ снимает.
К тому же вид резиновых сапог,
Пусть даже и цветных, не возбуждает.
А даме объяснять потом супругу,
Что там за след остался у двери,
Что там за лужа от зонта в прихожей…
Сиди уж дома, слюни подбери.
В такие дни грешить — себе дороже.
Нет, позвони, предупреди подругу:
Не ждать, покуда ливень не утих.
Не надо в сырость предаваться блуду:
Ведь в наши лета легкий перепих
Не стоит риска подхватить простуду.

(Перевод М. Виноградовой)

*

*

Кузов забит до отказа, но тюкает лом
серую наледь. С мигренью встает Ленинград.
Бабушки час предрассветный усердно дробят
из-под платков обдавая кромешным вдовством.
Та, что блюдет целый день тициановский зал
или - с неменьшим достоинством - платный сортир,
помнит, как век не из гипса - из плоти лепил,
не из гранита - из юных мужчин высекал.

О, этот тёмный, как прорубь, взыскательный взгляд - 
взгляд ленинградки, и бесповоротное “нет”!
Римлянок белые губы от ветра дрожат.
Мы поравнялись с Психеей - кому, как не ей,
знать, что Олимп не прощает горячих ночей.
…Пальцы сжимают лампаду. Нарушен запрет.

*